Мать посадила сына в тюрьму, он остался благодарен

Проблемы начались, когда старшему сыну исполнилось 15 лет. «Он стал частенько выпивать пива, возвращаться домой нетрезвым. На все мои вопросы о своем состоянии отмахивался и говорил, что в этом нет ничего страшного, — Анна, помня о своем отце, которого уже съел алкоголь, стала внимательно следить за сыном. — С моей стороны над ним был тотальный контроль. Даже устроилась на работу возле дома, чтобы не упустить его из виду». Анна говорит, что тогда не понимала, что ее действия, вызванные заботой и страхом за будущее ребенка, на самом деле дают обратный эффект. К 18 годам проблема не исчезла, а только усугубилась. Напитки стали крепче, приходы домой — позже. В 20 лет его забрали в армию. После возвращения сына со срочной службы Анна стала замечать, что из дома пропадают вещи: «Первым исчез музыкальный центр. Я спросила, где он. Сын ответил, что дал другу на вечеринку. Домой техника уже не вернулась. Изменилось его поведение, появились агрессия и оскорбления, чего раньше никогда не было». Вслед за музыкальным центром испарился фотоаппарат, за ним — мамины золотые украшения. «Я постоянно ему говорила: как так, ведь только наркоманы воруют и уносят из дома вещи! — через некоторое время Анна узнала, что парня часто видят на районе в компании местных наркоманов. Пришла в ужас и решила усилить контроль. — Меня как личности больше не было. Я стала проживать жизнь своего сына». Как-то Анна включила телевизор и случайно попала на передачу, в которой выступала женщина: «Ей дали всего 5 минут, и я как раз попала на этот момент. Она рассказывала про группу «Матери против наркотиков». Я впервые услышала, что с такой проблемой кто-то работает». И только общаясь с теми, кто уже избавился от зависимости, а также с психологами, Анна поняла, что все делала неправильно. Ей казалось, что она спасает сына, предоставляя наркоману кров, еду, одежду, деньги. Но на самом деле она ему не помогала: «Излечившиеся парни, которые приходили на наши встречи, убеждали, что я должна изменить отношение к сыну, перестать создавать ему тепличные условия и жестко выставить границы. Я так и сделала». Анна четко дала понять сыну: либо лечение, либо она просто не пустит его на порог родного дома. А если он приходил «в употреблении», заверяла, что вызовет милицию. Однако дождаться результата от использования этой методики не успела. Через некоторое время сын первый раз попал в тюрьму за кражу боковых зеркал с автомобилей. Деньги нужны были на очередную дозу. Мать выплатила весь ущерб, наняла адвокатов. Ей казалось, что так она спасает сына. Заблуждалась. «Я таскала сигареты на зону, отправляла деньги, передачки. Я снова стала опекать его. Этого делать было нельзя», — говорит она сегодня. Выйдя на свободу, сын первым делом укололся… Передозы стали обычным явлением. Через некоторое время он снова оказался в тюрьме за точно такое же преступление — кражу зеркал. «Но на этот раз, — вспоминает Анна П., — я повела себя совершенно иначе. Не пошла на суд, не тратилась на адвокатов, собрала ему сумку с небольшим количеством еды и оставила в коридоре. К тому времени успела выстроить четкие границы, говорящие о том, что не готова жить с его зависимостью».

И стыдно об этом писать и страшно. Последние несколько месяцев моей жизни были адом. Я не могла спать ночами, а днями всё ждала стука в дверь непрошеных гостей. Дело в том, что недавно мой сын подсел на наркотики. Я, наверное, сама виновата, не досмотрела. Но мне казалось, что 19 лет это уже возраст, когда должен думать своей головой, а оказалось, что ошибалась. Сейчас я сплю спокойно, уже месяц как могу спокойно дышать, и не боятся ничего, потому что мой сын в тюрьме. И это по моей вине он оказался там. Только не судите меня раньше времени. Сначала выслушайте.

Мы жили с сыном вдвоём. С мужем я развилась, когда Владу было двенадцать лет. Но видать ему не хватало мужского общения, и он нашел себе друзей. Переходной возраст был очень тяжелым: мой мальчик попал в плохую компанию. Однажды их поймали на краже, они влезли в соседский гараж. Но так как он был несовершеннолетним, то обошлось условным сроком. В 19 лет я заметила, что мой сын изменился. Он учился в местном техникуме, но занятия перестал посещать. Узнала я об этом только, когда мне позвонил их куратор. Все разговоры с ним превращались в выяснение отношений. Он кричал, что уже не маленький и хватит его воспитывать.

Я пошла в отпуск и получила хорошие отпускные. Хотела сыну купить планшет, он свой где-то потерял. Но когда на следующий день полезла в сумку, то кошелька в нём не было. Я не могла понять, куда он делся. Единственным вариантом оставалось то, что его вытянули пока я ехала в маршрутке. Я была очень расстроена.

Через несколько дней я пришла домой, а у нас полный дом молодых парней. И все какие-то неадекватные, пьяные, скорее всего. Но спиртного у нас я не нашла. Зато на столе были шприцы с иголками, и я всё поняла. Я начала кричать, чтобы все уходили, а то я вызову полицию. В то время как друзья Влада выметались с моей квартиры, мой сын сидел в кресле и смотрел в потолок. Я его не узнавала, он, будто не слышал меня. Я спрашивала у него, как долго он принимает эту гадость, а он просто смотрела сквозь меня.

Той ночью я впервые не смогла уснуть. Сын ходил как привидение по квартире и кричал, что ему плохо, просил помочь. А потом хлопнула входная дверь и он ушел. Стало тихо, но меня трусило так, что я не могла успокоиться. С тех пор это повторялось постоянно. Он приводил в дом друзей, а я их выгоняла. Но однажды сын так разозлился на меня, что я испугалась и ушла с квартиры.

Я пыталась разговаривать с ним, просила пойти в клинику со мной, где ему помогут. А он называл меня сумасшедшей и говорил, что у него всё под контролем. Деньги с моей сумочки стали пропадать регулярно. Потом я решала спрятать кошелёк. Влад начал требовать дать ему денег. При этом я не узнавала своего мальчика, он был словно зверь в родном мне обличии. Когда его настигала ломка, он умолял помочь, если я отказывалась дать денег, то начинал кричать и угрожать. Я просто сбегала с дому.

Моя жизнь стала адом, я часто сидела в парке и просто плакала от бессилия. Я понимала, что нужно что-то делать, но что не знала. Когда я вернулась домой, то Влад спал. Наверное, всё же нашел деньги на очередную дозу, подумалось мне. Я легла и попробовала уснуть, пока мой сын не проснулся. Среди ночи в наши двери постучали, я проснулась от жутких криков и ругательств. Мужчины за дверью стали звать Влада. Испуганный сын сказал мне, чтобы я не открывала, что он им должен денег. А это серьёзные люди. Я испугалась. И так всё было хуже не придумаешь, а тут еще и это.

На следующее утро я пошла в полицию. Я рассказала, что ночью незнакомые люди пытались попасть ко мне в жильё и что я боюсь за свою жизнь. Следователь попалась очень приятная женщина. Она приняла у меня заявление, и я отправилась домой. Сына дома не было, и я принялась готовить обед. Он пришел спустя час, весь избит. Это должники до него добрались. Он просил у меня денег, чтобы расплатиться с ними. А откуда у меня такие деньги? Тогда он сказал, что придется продать квартиру. Я начала кричать, что из-за него мы останемся бомжами. Тогда сын схватил нож и стал угрожать им. Я жутко испугалась, что он меня сейчас зарежет, Влад был просто неадекватен. Я не знала, что делать, просто убеждала его, что сейчас пойду и принесу деньги. Я побежала в полицию. У меня не было выбора, и я обратилась к следователю и оставила заявление и на сына.

Так его посадили. Мне жутко стыдно, что из-за меня моя кровиночка сидит в тюрьме. Но у меня больше не было сил это всё терпеть. Очень надеюсь, что там он лишиться своей зависимости.

12 лет заключения повлияли на его личность. Он находился в ситуации, когда не было свободы выбора, только правила, строгий режим. Он привык жить без личного пространства, испытывал постоянный стресс, тревогу. При этом надо было защищаться, демонстрируя окружающим свою неуязвимость и эмоциональную стабильность.

Предполагаю, что он никому не может доверять, что приводит к замкнутости и даже некоторой паранойе, не говоря уже о неврозе. Возвращение во внешний мир — это психологический и культурный шок после такого количества лет, проведенных совсем в другой системе. Сейчас он свободен, но только формально, а социально он изолирован и закрыт. Интегрироваться ему может быть сложно и из-за возможного депрессивного состояния.

То, что в психиатрической клинике ему сказали, что он здоров, не значит, что у него нет проблем с самоконтролем, импульсивностью и состоянием подавленности (или депрессии). Возможно, ему стоит показаться еще нескольким неврологам и посещать психолога (посмотрите бесплатную помощь в вашем городе).

Даже если вы не понимаете его сейчас, вам надо дать ему возможность говорить, поощрять рассказы о том, что он чувствует, думает. Ему надо выражать свои состояния. Иначе будет снижаться его потенциал к адаптации в новых условиях. В тюрьме агрессия и гнев — это методы защиты. Надо найти способы контролировать эти чувства. Направить их в продуктивное русло. Это может быть спорт, например, какие-то активные занятия.

Сейчас его могут отвергать и окружение, и работодатели. Ему очень нужна поддержка. Постарайтесь концентрировать его внимание на результате, который он может получить (иметь заработок, общение, личные отношения), а не на прошлом. Если для вас это сложная задача, повторюсь, попробуйте найти психолога или форумы для тех, кто оказался на свободе после длительного заключения.

Только не со мной. Моего 18-летнего сына посадили на 8 лет за наркоторговлю

Наталья Леухина — мать парня, которого в 18 лет осудили за незаконный оборот наркотиков и посадили в тюрьму на восемь лет. Раньше руководила своим предприятием, после того как сын попал в заключение, оставила бизнес и занимается волонтерской и общественной деятельностью по профилактике разного рода зависимостей и помощью матерям, дети которых употребляют наркотики либо отбывают наказание за их распространение и хранение. Шесть лет — как один долгий день. Как будто время замерло. Так описывает свою жизнь мать восемнадцатилетнего парня, который стал преступником, отбывающим наказание в колонии строгого режима. Восемь долгих лет, в течение которых при определенном везении будет 16 коротких свиданий через стекло и с телефонной трубкой и в лучшем случае — десять встреч, когда предоставится возможность обнять своего сына. Он ушел в тюрьму 18-летним пацаном, а вернется 26-летним мужчиной.

А еще — жизнь с постоянным осуждением окружающих и бесконечные вопросы самой себе: «Что я делала неправильно? Как могла предотвратить?» Наш проект «Только не со мной» продолжается. Конечно, каждый родитель, который посмотрит это видео, скажет: «Со мной подобного не случится. Я бдителен и строг. Я смогу заранее разглядеть первые признаки надвигающейся беды». Говоря это, внимательно всмотритесь в глаза нашей героини и поймите: от подобного кошмара никто не застрахован.

Вот некоторые цитаты из видеоинтервью:

  • Представьте, что вы покупаете своему сыну обувь. Он звонит и говорит, что нога выросла и ботинки малы. На улице октябрь, следующую передачу можно будет переслать только через 4 месяца. Что с тобой происходит? Ты ложишься спать и плачешь, просыпаешься и плачешь, понимая, что ничего не можешь сделать. Ты живешь и чувствуешь его там, переживая, чтобы не заболел, не замерз, не был избит.
  • Я не была уверена, что соглашусь на это интервью. Но потом подумала, что, если мой рассказ поможет хотя бы одному человеку на Земле избежать той катастрофы, с которой столкнулась я, наверное, это будет смыслом моей жизни.
  • Мы, матери осужденных детей, часто слышим, что плохо воспитали своих детей. У меня есть вопрос: какие конкретно техники и методики есть для правильного воспитания? Потому что я так до сих пор не поняла, в чем была моя ошибка. Проанализировав, могу сказать, что большинство родителей, у которых детей осудили по «наркотической» статье, — люди не низкого социального уровня, никак нельзя сказать, что они игнорировали воспитательный процесс.
  • Мой сын сказал: нет детей, которые не употребляли в той или иной степени наркотические вещества. Есть родители, которые об этом не знают.
  • Признаюсь честно, слово «спайс» в 2013 году я не знала. Боялась, что сын пристрастится к пиву.
  • Меня будет преследовать до конца то, как я неправильно оценивала угрозу. Я пыталась помешать дружбе сына с несколькими ребятами, которые, на мой взгляд, вели неблагоприятный образ жизни. Самое удивительное, что на суд пришли именно эти ребята, первые годы поддерживали меня именно они. С ними все в порядке до сих пор, а в тюрьме оказались все его друзья из благополучных семей.
  • Все жутко боялись этой темы. Никто не хотел об этом разговаривать. Как только ты называл статью 328 и произносил слово «наркотики», у людей расширялись глаза от испуга, они просили: «Тихо-тихо-тихо! Ничего не говорите про это!»
  • Я благодарна адвокату за то, что он в первый же день честно сказал, что ничем не может нам помочь, что вопрос совершенно нерешаемый. Он сказал, что может только брать деньги за то, что будет встречаться с сыном в СИЗО и передавать информацию между нами.
  • Я плохо помню, как пережила приговор. В памяти запечатлелся только стук костяшек от моих трясущихся рук о деревянную лавку в зале суда. Видимо, я за нее держалась и меня так колотило, что получался такой вот стук.
  • Посадили не только нашего сына, посадили и нас вместе с ним. Такой же взгляд у многих родителей, попавших в ту же ситуацию, что и мы. Это жизнь от передачи к передаче, от свидания к свиданию.
  • Некоторые матери, у которых я сейчас спрашиваю, когда выйдут их дети, севшие по «наркотической» статье, мне отвечают с дрожью в голосе: «2029 год». Эти цифры не укладываются в наших головах.
  • Я не могла зайти в комнату сына года полтора. Я просто знала, что он должен быть там, но его нет, и мне было просто жутко. А перебрать его вещи я смогла заставить себя только спустя года четыре после произошедшего.
  • Получилось так, что мой сын вырос в тюрьме. Я хожу дома мимо его фотографии, где он совсем юный, а дальше в семейном альбоме длинный пробел. Все эти шесть лет — как один долгий день. Как будто время замерло.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *